Литература

«Весь в допотопных брызгах миров...» (метафора в стихотворении Амарсаны Улзытуева «Купание слона»)

7 июля 2021

420

Стихотворение Амарсаны Улзытуева «Купание слона» вводит читателя в мифологически заряженное поле семантических приращений и образно-метафорических превращений.

«Весь в допотопных брызгах миров...» (метафора в стихотворении Амарсаны Улзытуева «Купание слона»)
В этом энергетически напряженном поле у читателя возникает физическое ощущение сверхплотной художественной материи: ее словесно-мускульной могучести; подсознательно ощущаемого глубинного величия, имманентно присущего ее строю; по-детски неуклюжей, но завораживающей спонтанной грации. 

Амарсана обращается к образным ресурсам зоопоэтики индийской мифологии; актуализирует онтологию и аксиологию христианства, буддизма. По мысли поэта, преемственность есть высшее созидание, ибо сохраняет и продолжает мир. На бескрайних просторах мифопоэтических и сакральных дискурсов он выстраивает метафизические опоры своего творчества. 


Топос мутной от ила реки — мифологический символ животворного и животворящего пространства мира почти во всех культурах мира. Описательный колоратив «весь коричнево-бурый, местами похожий на землю в безвидной воде» возвращает к началу времен и к изначальным стихиям — воде и земле. В единстве стихий, в восторженном упоении купанием-игрой слона возникает слово, огромное, как мир; двуединое по своей природе — сотворенное им и творящее его. Онтологический статус творения, как игры, особенно важен в индийской мифологии (2).

Слон, вселенноподобный, купается в мутной от ила реке,
Словно самое первое слово в начале времен,
Весь коричнево-бурый, местами похожий на землю в безвидной воде.
Весел, в воде колыхается, хоботом плещет, играется. (1, С. 17) 


Инверсией в самом начале стихотворения — «Слон, вселенноподобный...» — при помощи атрибутивного инкорпората, этого мощного семантически двухвалентного словообразовательного рычага, поэт разворачивает текст, и ...он начинает парить/скользить между мифологией и историей, между эпохами и континентами, между древностью и современностью, между Востоком и Западом. Замедленной поступью (шесть слогов эпитета!) Амарсана заводит семантические механизмы кружения/восхождения текста — от значений к смыслам. Через мифологемы земли, воды — они же универсальные мировые стихии — поэт подключает читателей к извечным потокам движения поэтической энергии. Композиционная окольцованность текста на лексическом, фразовом, нарративном уровнях дает им возможность разнонаправленно циркулировать в обозначенном образном круге, приумножая энергетический потенциал авторской метафоры «слон — слово». Начальная рифма дает Амарсане свободу версификационного движения.

Амарсана вводит в анафорический стих без потерь для ритма и мелодики авторские неологизмы — многосложные, многосоставные слова: вселенноподобный, солнцеволосый, божественноокое. Он увеличивает семантические валентности соединяемых слов. Словообразовательные окказионализмы Амарсаны легко приживаются на широких просторах анафоры, способной, по его мнению, вместить в себя миры и космосы, вселенную вселенных (см.: Глубокий космос, 1, С. 106). Смелое экспериментаторское словообразование А. Улзытуева не только способствует необычному звучанию, синтаксической гибкости, фразовой пластичности стиха, но и открывает новые словообразовательные возможности языка. Гладкопись по определению претит ему, поэтому железной авторской волей он направляет текст дорогой труднопроизносимых слов и сложно закодированных смыслов. Демиургической способностью ковать/создавать новые слова поэт сродни любимым им В. Хлебникову, В. Маяковскому. 

На первый взгляд, может показаться, что строки перегружены фонетическими трудностями и грамматическими сложностями, загромождены образными узлами. На самом деле, это не так. Поэт тщательнейшим образом прорисовывает все детали, важен каждый штрих. Вернемся к двум рассмотренным выше обособленным определениям: 1) нераспространенному — вселенноподобный; 2) распространенному — Весь коричнево-бурый, местами похожий на землю в безвидной воде. Оба определения как бы бегут вдогонку за определяемым словом (слон), обволакивают его, размывая по всей ткани стихотворения, заполняя им все пространство, делая его тотальным и в то же время уточняя мифопоэтические контуры его семиотического каркаса. Органичная слиянность стихий земли и воды сосредоточена/выражена в пределах одной синтагмы. Размеренный ритм эпического слога релевантен началу времен — времени мифов о рождении мира и слова. Эпитет безвидной адресует к тексту Священного Писания (3). Сакральный образ слона из индийской мифологии (4) и аллюзия из Библии — выводят текст в самом начале стихотворения на уровень архетипов — первообразов и вечных символов. Как на живописном полотне, в стихах проявляется несколько слоев мыслеобразов и сложных образно-метафорических сплетений, флуктуирующих онтосмыслами, уловливаемыми сверхчуткими поэтическими радарами Амарсаны. 

Последняя строка первой строфы начинается с прилагательного в краткой форме, являющегося именной частью составного именного сказуемого — Весел. С точки зрения структуры и семантики, это предложение. Предыдущее предложение, осложненное двумя обособленными определениями и сравнительным оборотом, включающее в свой состав 17 именных частей речи (существительных, прилагательных, местоимений) и только 1 глагол, контекстуально — своей именной избыточностью — дает поэту возможность прибегнуть здесь к эллипсису, коммуникативная самодостаточность которого очевидна. Экспрессивный синтаксис рассматриваемого предложения актуализирует эмоциональное состояние веселья/радости/восторга актора — слона. Предикативность (весел — каков?) плавно дрейфует к атрибутивности (какой?) и даже к косвенной субъектности (кто?), но все же сохраняет свою исконную функцию. В топосе рождения/созидания доминируют глаголы — ... колыхается, хоботом плещет, играется. Однородные сказуемые передают исполинское «колыхание» плотной образной материи стихотворения. Энергия демиургического действа циркулирует в прагмасемантике возвратных глаголов. Метафизика возникновения/рождения слова, явления ментально-духовного порядка, связана у А. Улзытуева с переходом в зыбкое пространство метафорических превращений. 

Гиперболизированный образ слона соразмерен грамматической форме превосходной степени качественного прилагательного самое первое, определяющего существительное слово. Амарсана Улзытуев диалектически связывает семантику и грамматику, план содержания и план формы; создает тем самым особое образно-метафорическое место силы текста, из которого спонтанно п(р)оявляются проникающий сквозь толщу времен древненаречный нарратив и библейская аллюзия, углубляющая и расширяющая мифологему воды.

Следом погонщик на древнем наречье что-то кричит
Слезть со слона не успевшей туристке — как раз из России (1, С. 17)

На перекрестках цивилизаций и эпох все связывается в один узел: сотворение мира и сотворение слова; прошлое и настоящее; древний погонщик и современная туристка как раз из России. В трансграничном мире Амарсаны все сосуществует по принципу случайности и одновременно, в другой — буддийской — логике, по принципу кармической связанности в круге Сансары. 

Все связано и на уровне формы — диктатом анафоры, задающей звуковой и смысловой векторы движения строки, и диктатом синтаксиса, в поэтике Амарсаны структурного коррелята самой жизни, всегда способной сделать выразительный речевой жест в другую (историческую, культурную) сторону/эпоху. Например, в сторону России:

Пусть тебя искупает, Россия, могучее древнее слово, в солнцеволосой воде (1, С. 17).


Подспудно в пространстве текста возникает абсолютное ощущение свободы от времени, иногда, по воле поэта, текущего вспять. Эпизод с российской туристкой (одна строчка!) мгновенно перекидывает тонкие, но крепкие сюжетные мостки из глубины веков в настоящее, завязывает новые образные (они же — смысловые) узлы/ветви в тексте. Так, по мысли поэта, сосуществуют, прорастая друг в друга, настоящее и прошлое; так становится возможной спонтанная, рационально трудно объяснимая, интуитивная, смена нарративных инстанций. Четкая идентификация актора, ауктора, нарратора намеренно затруднена, «замутнена» во второй части сложносочиненного предложения, самого «темного места» в стихотворении, из-за синтаксической «безличности» — отсутствия грамматического субъекта/подлежащего.

Или задумано так, чтобы с радостным визгом, сидя на холке могучей,
Ила и мутной библейской воды нахлебавшись, выныривать. (1, С.17).


Семантика главного предложения в сложноподчиненном предложении — Или задумано так — выразительна и многосмысленна. В именной части составного именного сказуемого, выраженного кратким страдательным причастием прошедшего времени, пульсирует/вибрирует идея божественного замысла, предрешенности событий; отсутствие грамматического субъекта маркирует сакральный речевой дискурс. Семантика взаимоисключения/противопоставления частицы или (синонимы — неужели, разве) передает приличествующие моменту экзистенциальную неуверенность и сомнение, внутреннюю сумятицу и скромность, вопрошание и возможный ответ лирического героя. Институциональной сдержанности главного предложения противопоставлена гиперэмоциональность в придаточном. Пространство игры — омовения/причащения синтаксически реализовано безличным предложением со сказуемым в форме инфинитива. В семантическом поле императива, оно же — поле выбора, поле приятия или отвержения/отторжения — может оказаться каждый. Случайность есть возможность на языке судьбы. Так неразрывно и воедино связываются А. Улзытуевым идеи высшего повеления и личного выбора.
 
Все четыре строфы в анализируемом стихотворении имеют микротематическую автономность, не нарушающую цельность текста, а напротив, придающую ему необходимую драматургию (многоактность событийного ряда); потому каждая из строф имеет свое внутреннее событие и свой ритмико-интонационный строй. На переходе от второй строфы к третьей — в гулкой тишине между строками и строфами — появляется «я» лирического героя. Его манифестация — главное событие стихотворения. 

Погонщик простой вселенноподобного слова,
Понял я смысл исполинский слона (1, С. 17).


Таинство рождения поэта — погонщика простого вселенноподобного слова — предуготовлено автором. Возвращение из космоса метафоры «слон — слово», из ее семантических валентностей, подобно выходу из глубокой творческой медитации/погружения в метафизику физических и духовных начал мира, по определению связанных с космогоническими мифами. Удивительной способностью к полному приятию судьбы, к растворению в мыслимых и немыслимых мирах, к спонтанной проявленности и к потаенной сокрытости лирический герой А. Улзытуева заслуживает быть рядом с божественнооким словом, первым, огромным, вечным; пытливо всматриваться в него, покорять его образно-метафорические траектории, осваивать его символические коды.

Метафора «слон — слово» проделывает сложный семиотический путь. Она движется от обременного мифологической перцепцией слона к эманации вечного божественноокого слова. Так профанное переходит в сакральное. Метафора, материал текучий и разнонаправленный, легко переплавляется поэтом в чистый эйдос.

Художественное воплощение темы назначения поэта и поэзии сопряжено у А. Улзытуева с философской, экзистенциально заостренной, темой поиска смысла жизни, своего места в мире. Пройдя через речевую (древнего наречия) инициацию/посвящение и через духовное (библейское) причастие/причащение, его лирический герой постигает смысл исполинский «слона — слова» и входит в топос судьбы/призвания погонщика простого вселенноподобного слова, постепенно становящегося частью авторского мифа. В традициях русской классической поэзии путь к себе/к слову/к смыслу сопряжен у Амарсаны с топосом Родины — России, с мотивами высокого служения и моления о ней.

Пусть тебя искупает, Россия, могучее древнее слово, в солнцеволосой воде, 
Путь ведь обратно неблизкий. (1, С.17).


В последней строке третьей строфы мы наблюдаем одну из удивительных особенностей поэтического письма Амарсаны — умение переключать художественные коды в тексте, мягко переходить от одной нарративной инстанции к другой, сохраняя при этом семиотическую связанность сегментов текста. 

Купание слона — метафорически добытого первослова — становится у Амарсаны Улзытуева сюжетно-композиционной точкой поэтической сборки мира и слова. Слово, по мысли поэта, энергийно и субстанциально, а потому способно объять (искупать) весь мир, стать самим миром, допотопными брызгами мира.

Купание слова читается как итог долгого ментального путешествия через века и тысячелетия к собственному творческому пути. 
Вечность. Погонщик простой, божественноокое слово купаю,

Весь в допотопных брызгах миров.
Словно самое первое слово, огромное, вечное
Слово купаю. (1, С.17)


Путь к творчеству, по мысли поэта, лежит через магический замкнутый круг — ...Словно самое первое слово... (...) ... Словно самое первое слово... — внутри которого циркулируют высокие энергии метафорического преображения. Кажимость (словно... словно...) устремляется/прорывается к сущностности и кристаллизует онтосмыслы. Только равный слову может пребывать в этом магическом круге времени. Ведь бремя слова — вселенское. 
Амарсана Улзытуев с самого начала творческого пути максималистски стремится к художественному познанию универсальных законов бытия, Феноменальная проявленность бытия в слове, как истинном воплощении бессмертия, для него очевидна. 


Литература:
1. Улзытуев А. Д. Новые анафоры. — М.: Время, 2016. — 128 с. — С. 17.


2. Останин В.В. Творчество как демиургическое подражание (на материале «Бхагавата-пураны») — Вестник Алтайского государственного аграрного университета № 4 (24), 2006. — с. 94–97. 
3. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. Книга Бытия. 1:2. URL: https://bible.by/syn/1/1/ (дата обращения 31.03.2021 г.).
4. Айрава́та (санскр. ऐरावत — «восставший из вод»), в древнеиндийской мифологии прародитель слонов. — Цит. по — Мифологический словарь / Гл. ред. Е.М. Мелетинский. — М.: Большая Рос. Энциклопедия, 1992. — 736 с. — С. 26. 

По материалам статьи Цыреновой М.Ц. «Художественные коды в стихотворении А. Улзытуева «Купание слона», опубликованной в сборнике «Актуальные проблемы сопоставительного языкознания и лингводидактики». Москва, 2021.
А. Улзытуев


Купание слона


Слон, вселенноподобный, купается в мутной от ила реке,
Словно самое первое слово в начале времен,
Весь коричнево-бурый, местами похожий на землю в безвидной воде.
Весел в воде колыхается, хоботом плещет, играется.


Следом погонщик на древнем наречье что-то кричит
Слезть со слона не успевшей туристке — как раз из России,
Или задумано так, чтобы с радостным визгом, сидя на холке могучей,
Ила и мутной библейской воды нахлебавшись, выныривать.


Погонщик простой вселенноподобного слова,
Понял я смысл исполинский слона,
Пусть тебя искупает, Россия, могучее древнее слово, в солнцеволосой воде,
Путь ведь обратно не близкий.


Вечность. Погонщик простой, божественноокое слово купаю,
Весь в допотопных брызгах миров.
Словно самое первое слово, огромное, вечное
Слово купаю.
Автор: Цыренова Марина Цыбиковна, кандидат филологических наук, доцент кафедры контрастивной лингвистики Института иностранных языков Московского педагогического государственного университета.

Литература

96

Откровение души

Истинная поэзия стремится отобразить окружающую действительность во всей ее сложности и многогранности с глубоко личностными поисками собственного измерения мира.

Литература

117

Зов судьбы

Народный поэт Бурятии Николай Дамдинов не раз обращался к образу Доржи Банзарова.

Литература

122

«Этой ночью мне приснилась мама...»

Народный поэт Бурятии Цырендулма Дондогой создала глубоко символический и в то же время реалистически достоверный образ матери.

Литература

144

Поэмы о духовной мощи народа

Поэзия Галины Раднаевой полна символов душевных странствий человека в лабиринтах памяти и воображения.